Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

Рильке успел обидеться по этому поводу, когда впервые прочитал мой текст.

Должен ли я сказать, – писал он мне, – что я не совсем доволен этим «J’ai mon content»? Не могла ли Ингеборг вместо этого сказать «Je n’en peux plus»? Я предлагаю вам это на рассмотрение; для меня – но мне трудно судить – это «J’ai mon content» звучит не очень хорошо, оно кажется несколько натянутым на фоне полной простоты неожиданного признания. Но я прошу вас принять решение, не придавая слишком большого значения моему замечанию…[30]

Когда Рильке высказал эти сомнения, он упустил из виду, что я мог искать для себя оправдание в авторитете Жида. Он оставил решение за мной, и в итоге я сохранил версию Жида. Сегодня, однако, я считаю, что Рильке был прав.

Иногда в его объяснениях всплывало воспоминание или случай из его собственной жизни. Говоря о фигурах, украшающих нос корабля, с которыми он сравнивает отслуживших свое, увядших, изможденных солнцем и дождем людей, завлекающих и кормящих птиц в парижских садах, он сказал: «Это фигурные головы на носу корабля, которые когда-то были его частью, а теперь воткнуты в землю как единственная деталь, уцелевшая от старого судна, как украшение для скудных садов на северном побережье».

И еще более трогательным было воспоминание, посредством которого Рильке, отождествивший на мгновение собственную мать с матерью Мальте, прояснил свое видение: «Нет: мама не прячет лица, она поднимает руки к вискам и закрывает глаза; ее лицо закрыто опущенными веками, но в то же время совершенно прозрачно; она закрывает глаза, чтобы больше не видеть того, что она видела, но видение события, о котором она собирается рассказать, поднимается в ней и воспламеняет в ней ту память, которая уже просвечивает сквозь ее закрытое лицо…»

Касаясь вопроса формирования «Записок», Рильке сказал мне однажды, что собрал не все фрагменты и заметки, которые первоначально предназначались для этого произведения. Он намеренно придал книге вид незавершенности, как завещание молодого человека, у которого – как и у Сигбьёрна Обстфеллера, которого он имел в виду, – не было времени завершить себя. Но некоторые фрагменты пропали по другим причинам: Рильке щедро одаривал рукописями друзей, которые их растеряли. Как-то он рассказал мне один из таких эпизодов, рукопись которого была утеряна:

Это было в один из тех весенних утренних дней, которые так напоминают «весну в картинках» и которые мы часто встречаем по ходу «Записок». Мальте прошелся по бульвару Сен-Мишель и теперь направлялся по набережной в сторону Нотр-Дама. Двор Чудес, который с тех пор исчез, привлекал его, как и многие другие странные парижские уголки, и он не раз встречал несчастных существ, о которых говорится в «Записках» и «Новых стихотворениях», в окрестностях этого старого двора и на извилистых улочках, ведущих к Сен-Жюльен-ле-Повр. Но в тот день, прогуливаясь по набережной, то ли Рильке, то ли Мальте вдруг увидел перед собой влюбленную пару. Эти двое были очень молоды, они шли, не замечая ничего, кроме отражения собственных глаз. Они шли медленно, так медленно, что Мальте против воли замедлил шаг, чтобы не помешать им и не обогнать их.

Мальте решил последовать за ними, и ему удалось спокойно понаблюдать за влюблёнными, потому что он, казалось, совсем не существовал для них. Образ счастья притягивал его, он не мог оторвать от них глаз и молча наслаждался этим зрелищем, словно молодость и невинность этой пары передавались ему. «Так вот каково это – любить», – сказал он себе, и в нем поднялись воспоминания из очень далеких времен, воспоминания, которые, пожалуй, скорбели о том, что было когда-то потеряно.

Пара продолжила прогулку. Они вошли в полумрак платанов, образовавших на тротуаре бесконечно тонкую сеть, скорее бликов, чем знаков, и на мгновение стали почти невидимыми. Где-то светилось окно, но эта пара сияла ярче, чем все окна на всех улицах Парижа. Влюбленные перешли мост, Мальте, не отставая, следовал за ними, и когда он поднял глаза, то вдруг оказался перед аркой с надписью: «Морг». (Это был старый морг на восточной оконечности города, где теперь разбит сад).

Мальте мог бы продолжить свой путь, но он колебался так же, как и двое влюбленных. Пара вошла в большую прохладную комнату, куда пускали публику для опознания утонувших и неизвестных тел, предназначенных для вскрытия. Здесь было несколько любопытных, тихая женщина, туристы, попавшие сюда случайно; можно было бы подумать, что находишься в церкви или музее, если бы не подозрительный, чуть сладковатый запах, напоминающий о склепе или кабинете природоведения. Мальте показалось, что он уже замечал подобный запах, когда, находясь рядом со своей квартирой, проходил мимо магазина на Рю-де-л'Эколь-де-Медсин, где мужчина устанавливал скелеты, время от времени извлекая их из груды ключиц, челюстей и позвоночников.

Однако двое влюбленных, казалось, не замечали запаха и не понимали, что в их присутствии в этом месте может происходить что-то странное. На их лицах все еще сияли улыбки, которыми они только что обменялись, когда время от времени они замирали и смотрели на больших неподвижных кукол рассеянным или слегка удивленным взглядом. Они остановились уже в третий раз, когда Мальте заметил, что рука юноши едва заметным движением прижимается к обнаженной руке дрожащей девушки. Они сделали шаг в сторону, повернули лица друг к другу и разом поцеловались. Несмотря на внезапность этого жеста, Мальте показалось, что в этом поцелуе есть что-то неловкое, искусственное, почти насильственное, как будто они только что подверглись принуждению. Контраст показался ему слишком расчетливо грубым, и он сказал себе, что внимательный художник наверняка избежал бы такой встречи. Но его взгляд по-прежнему был прикован к шее девушки, на которой трепетал нежный белокурый локон. Затем его взгляд вернулся к трупу, лежащему напротив молодых людей. Полузакрыв глаза, он рассматривал огромные ноги, едва прикрытые платьем, пухлые руки, раздутое лицо. Волосы – он машинально искал их. Внезапно он с ужасом понял: этот бледный, раздувшийся труп, эта толстая утопленница была молодой девушкой, как и та, другая. Одутловатость, вызванная смертью, не настолько обезобразила ее черты, чтобы не возникло искушения узнать ее настоящее лицо и повернуться, чтобы сравнить его с лицом другой…

Конечно, мне удалось лишь очень приблизительно воспроизвести эту историю, которую Рильке рассказал мне в тот день с той суровой ясностью, благодаря которой присутствие ужасного сразу же стало ощутимым. Я уже не помню, что Мальте делал дальше. Возможно, он укрылся в библиотеке Сент-Женевьев и позволил «Хроникам» Фруассара увести себя в другой мир, возможно, он впервые попытался успокоиться, следуя бесконечно сложным узорам, которые лапки голубей рисовали на песке в маленьком саду перед Нотр-Дамом. Возможно, на этом фрагмент и закончился, и Рильке больше ничего не мог о нем рассказать.

Не исключено, что существуют и другие эпизоды из «Мальте», которые однажды могут быть обнаружены. Есть и такие, которые были написаны после публикации «Записок», ведь хотя Рильке почти насильно оторвал себя от своего героя, он продолжал жить в тесном общении с ним. Мадам Альберт-Лазар рассказала мне, что в 1914 году в Мюнхене она получила от Рильке книжечку прозы, очень похожую по тональности; к сожалению, после войны она забыла её в одном из отелей Цюриха и до сих пор не смогла найти. Лу Андреас-Саломе, получавшая от Рильке письма, в которых некоторые фразы можно найти дословно или с небольшими изменениями в примечаниях, цитирует в своих воспоминаниях фрагмент дневника, который Рильке прислал ей из Ронды в 1913 году и который показывает, что мир Мальте не был в одночасье закрыт для Рильке, а продолжал приносить свои странные плоды[31].

Возможно, Люксембургский сад играет какую-то особую роль в потерянных или неизвестных частях. Однажды я заметил Рильке, что этот сад, который был ему так дорог – за исключением участка с птицами, – никогда не упоминался в «Записках». Прогулки